Зиновий Гердт о людях без чувства юмора

Содержание

Забавные истории из жизни Зиновия Гердта

Зиновий Гердт о людях без чувства юмора

21 сентября исполняется 100 лет со дня рождения Зиновия Гердта — легендарного отечественного актера театра и кино.

Удивительно, что за всю свою фильмографию (около 80 картин), Зиновий Ефимович так и не сыграл по-настоящему больших ролей. Более того, сниматься он начал по актерским меркам очень поздно, всю жизнь проработав в кукольном театре (около 40 лет). Тем не менее, для зрителей Зиновий Ефимович был не просто актером второго плана, а настоящим Народным артистом.

Биография Зиновия Ефимовича одна из самых нескучных и если бы ее «давали» в школе по литературе, я бы непременно перечитывал её снова и снова. Она насыщенна и интересна.

Здесь есть всё: еврейское происхождение, электромонтажник в 15 лет, доброволец на фронте, ранение в ногу во время Великой Отечественной, угроза ампутации, тяжёлая реабилитация, 11 операций и хромота на всю жизнь, невыносимый борец за правду и справедливость, интеллигент с аристократической внешностью, неустанный выдумщик и сочинитель хохм и розыгрышей, интеллектуал с умным и одновременно грустным взглядом, жулик Паниковский и мудрый сосед Шарапова — Михаил Михайлович Бомзе; влюбленный в поэзию и джаз, однолюб — прожил с супругой Татьяной Правдиной 36 счастливых лет… И много-много интересного, но самое главное — за всю жизнь Зиновий Ефимович был соучастником и очевидцем многих забавных историй. Их сохранилось немало.

Кстати, именно эпизодическая роль Михаила Бомзе в «Место встречи изменить нельзя» — для Гердта одна из самых символичных. Играл он будто бы самого себя. Однако Зиновия Ефимовича несправедливо было бы называть «актером играющим свою роль». Он не играл — он ее облагораживал, а все его персонажи были живыми, настоящими. И этим талантом в то время обладали немногие.

Но вернемся к замечательным историям, рассказанные Зиновием Ефимовичем. Первая из них:

Корова — история неудачной попытки знакомства

— Дело происходило в тридцатые годы, в период звездной славы Всеволода Мейерхольда.

Великий гениальный режиссер, гениальность которого уже не нуждается ни в каких доказательствах, и я, маленький человек, безвестный пока актер. В фойе театра однажды появилась дама.

В роскошной шубе, высокого роста, настоящая русская красавица. А я, честно сказать, и в молодости был довольно низкоросл… А тут, представьте себе, влюбился.

Она и еще раз пришла в театр, и еще, и наконец я решился с ней познакомиться.

Раз и два подходил я к ней, но она — ноль внимания, фунт презрения… Я понял, что нужно чем-то ее поразить, а потому, встретив Мейерхольда, попросил его об одной штуке — чтобы он на виду у этой красавицы как-нибудь возвысил меня.

Режиссер согласился, и мы проделали такую вещь — я нарочно встал в фойе возле этой дамы, а Мейерхольд, проходя мимо нас, вдруг остановился и, бросившись ко мне, с мольбой в голосе воскликнул:

«Голубчик мой! Ну что же вы не приходите на мои репетиции? Я без ваших советов решительно не могу работать! Что же вы меня, голубчик, губите?!» «Ладно, ладно, — сказал я высокомерно. — Как-нибудь загляну…» И знаете, что самое смешное в этой истории? Эта корова совершенно никак не отреагировала на нашу великолепную игру, спокойно надела свою шубу и ушла из театра. Больше я ее не встречал.

Как домой доехать?

Водил я как то раз свою маленькую внучку в зоопарк. Показывал ей разных зверей, рассказывал о них, что знал.

Перед клеткой со львом внучка просто остолбенела — такое он произвёл на неё впечатление! Она стояла и смотрела на зверя, как заворожённая, а счастливый дед заливался соловьем, сообщая девочке все сведения о львё, какие только помнил… А когда лев зевнул во всю огромную пасть, она взяла деда за руку, и очень серьёзно сказала:

— Если он тебя съест, скажи мне прямо сейчас, на каком автобусе мне надо ехать домой?

Да это еще ерунда

Однажды Зиновий Ефимович Гердт выпил в гостях. То есть выпил не однажды, но однажды он выпил и возвращался домой на машине. С женой. Так гласит легенда, что с женой он возвращался на машине якобы домой. Причем машина была японская с правым рулем. Это сейчас их полно, а тогда это была чуть не первая в Москве с правым рулем, их толком еще и гаишники не видали.

И вот как раз их почему-то останавливает гаишник. Видимо, ему понравилась траектория движения машины. Останавливает и столбенеет, потому что за рулем сидит Зяма, но руля нет!

И Зяма, видя это дикое изумление, со своей вкуснейшей коньячной интонацией говорит:

— Да это херня. Когда я выпью, я всегда отдаю руль жене…

Если бы это сказал кто-нибудь другой, он бы вошел не в эпос, а в другое место.

Зря рассказали мне

Советский дипломат помог с деньгами одной итальянке, очень желавшей посмотреть Советский Союз. Дипломат рассказал об этом Гердту. На что Зиновий Ефимович заметил:

— Вы поступили очень хорошо. Но плохо сделали, что рассказали об этом мне.

Каберно!

Однажды он с труппой театра кукол Сергея Образцова был приглашен в Японию. Решили показать «Необыкновенный концерт», где Гердт озвучивал роль конферансье.

Работников театра решили научить нескольким обиходным японским словам, типа «здрасте-досвидания-спасибо», из дани вежливости к хозяевам.

Один из закулисных работников, какой-то там слесарь-осветитель-озвучиватель, допустим дядя Вася, большой любитель выпить, все никак не мог запомнить слово «спасибо» («аригато»). Наконец, Гердт ему сказал:

— Вася, есть такое молдавское вино, тебе хорошо известное — алигате. Вот и запомни: алигате — аригато.

Дядя Вася просиял, затем полдня ходил и тихо бормотал: «Алигатэ — аригато, алигате — аригато… »

Вечером, Гердт услышал, как дядя Вася, после вкусного обеда, устроенного хозяевами в их честь, сопровождаемого обильными возлияними местного пива и саке, поблагодарил одного из японцев:

— КАБЕРНО!

Соседка

Зиновий Гердт как-то рассказывал. Была у него соседка, милая и добрая женщина, но очень уж серьезная, никакого чувства юмора. Однажды Зиновий Ефимович пытался ей анекдот рассказать, начинающийся словами «Умер один мужчина…», а она его вопросами засыпала: как его звали, отчего он умер, долго ли болел, были ли у него дети…

Однажды решил Зиновий Ефимович ее разыграть. Ровно в шесть вечера звонит ей по телефону и измененным голосом спрашивает: «Простите, а Сан Саныча (допустим) можно к телефону?» — «Нет, вы не туда попали.

» Перезванивает ей ровно через полчаса и задает тот же вопрос другим голосом. И так каждые полчаса.

Другой бы уже послал подальше или трубку снял, но она женщина интеллигентная, отвечала на все звонки и вежливо говорила, что такого здесь нет.

Развязка должна была быть в полночь. З.Е. звонит ей в очередной раз и говорит: «Здравствуйте, это Сан Саныч. Мне никто не звонил?» Ответ сразил З.Е. наповал: «Сан Саныч, вы куда пропали? Вас же полгорода ищет!»

Неудачный розыгрыш

Вы никогда не наблюдали за людьми, у которых начисто отсутствует чувство юмора? Я всегда испытывал к ним нездоровый интерес, более того — коллекционировал.

Одним из выдающихся «экземпляров» моей коллекции была Сарра, администратор нашего Театра кукол. Милая, добрая, славная женщина, но шуток не понимала решительно. Все мы ее, конечно, разыгрывали, а я — больше других.

Она, правда, не обижалась, а только обещала: «Зяма, тебе это боком выйдет!» И вышло.

Как-то Театр кукол гастролировал в небольшом российском городке. Шло расселение артистов. Я быстро обустроился в своем номере, соскучился в одиночестве и отправился в фойе на поиски приключений.

Спускаюсь по лестнице и вижу: стоит наша пышная Сарра, засунув голову в окошко администратора, и ведет напряженную беседу.

Понимаю, что вопросы обсуждаются важности чрезвычайной: кого из актеров перевести с теневой стороны на солнечную и наоборот; кого переместить из двухместного номера в трехместный, а кому «по штату» полагаются отдельные хоромы…

Вид сзади открывается просто роскошный. Идея у меня еще не созрела, но импульс уже появился — и я несусь по ступенькам вниз. А когда достигаю цели (Сарры), материализуется и идея.

Я хватаю нашего администратора за самое выдающееся место, мну его все и при этом еще и трясу… Класс? Сарра в негодовании оборачивается и… оказывается не Саррой! Мог ли я вообразить, что есть на свете еще одна женщина с формами подобного масштаба?! Я лихорадочно соображаю, что идеальный выход из ситуации, в которой я оказался, — умереть на месте.

И действительно, со мной начинает происходить нечто подобное: сердце замирает, кровь перестает течь по жилам; я с головы до ног покрываюсь липким холодным потом…

Тут добрая незнакомка начинает меня реанимировать. Она хватает меня за шиворот, не давая грохнуться на пол; бьет по щекам ладонью и приговаривает:

— «Ну-ну, бывает, не умирайте. Ну, пусечка, живите, я вас прошу! С кем не случается — ошиблись жопой!

— Я выжил… Оказалось, она — доктор химических наук, профессор; большая умница. Мы с ней продружили все две недели, на которые нас свела в этой гостинице моя проклятая страсть к розыгрышам…

Зиновий Ефимович Гердт

21 сентября 1916 — 18 ноября 1996

Нашли ошибку? Выделите ее и нажмите левый Ctrl+Enter.

Зиновий Гердт — человек ренессансного ощущения жизни

Зиновий Гердт о людях без чувства юмора

Народный артист СССР Михаил Ульянов (1927-2007) о народном артисте СССР Зиновии Гердте (1916-1996)

Зиновий Гердт был человеком удивительного, я бы сказал ренессансного, ощущения жизни. Он очень смачно жил. Любил вечеринки, любил выпить рюмку водки, очень любил анекдоты и не бросал курить до последнего дня… Его хохот раздавался везде, где бы он ни появлялся.

С ним невозможно было не то что заскучать, а даже подумать о том, чтобы заскучать. Он очень любил общаться и вообще не мог жить без людей. Он был открыт для всех. Недаром он придумал свой «Чай-клуб».

Он меня приглашал раза три, но я всё увертывался под разными предлогами…

Мне, честно сказать, эти ток-шоу ничем неинтересны и по сей день. Ведь не так выразишься, чуть что наврешь или просто твою фразу вырежут из контекста — так потом на экране это вылезет в десятикратном размере! И сам будешь плеваться, глядя в телевизор. Терпеть не могу всей этой патоки… Телевидение — жуткая скотина.

Оно тебя всего выворачивает наружу, и если ты дурак, то, как ни наклеивай на себя глубокомысленную личину, всё равно видно, что ты дурак.

Трусишь ответить на какой-нибудь вопрос или просто не хочется отвечать, — и начинаешь крутиться и выворачиваться… Телевидение увеличивает достоинства, но недостатки оно укрупняет в сотни раз.

Михаил Ульянов

Зяма не боялся всего этого, потому что был свободным и раскованным человеком. Он не был запрограммирован, а жил по велению души.

Если ему захотелось поехать куда-то, он садился в машину и ехал туда, несмотря ни на что, ни на погоду, ни на здоровье, и с удовольствием проводил время именно так, как ему хотелось. Есть люди, которые меняются в зависимости от того, какого калибра перед ними человек.

Если это большой начальник — одна тональность, если это более удачливый коллега — другая, если это уборщица — третья… Гердт был естествен со всеми, поскольку никогда не делил людей на касты и сословия. Из состояния равновесия его могли вывести, как мне кажется, только дураки.

Особенно он ненавидел дураков номенклатурных. Ведь у нас, к сожалению, как… «Если ты сидишь в кресле — я дурак, я сижу в кресле — ты дурак». Это даже стало какой-то притчей, сложившейся уже за многие годы. Эта субординация царила везде и во всем, но Зиновия Ефимовича она ничуть не смущала.

Он жил рядом с ней, но — не участвуя в ней, стараясь не тратить на всю эту глупую фальшь жизни своего здоровья и настроения. Ведь если ты начнешь объяснять дураку, что он дурак, — сам мгновенно сделаешься дураком.

Зяма был человеком умным, веселым и очень доброжелательным. Он любил людей, понимая, что «все мы одним миром мазаны»… И как истинный интеллигент он допускал иную точку зрения. Никогда не пытался доказывать свою точку зрения, свою правоту. И вообще, он не пытался никому ничего доказывать. «Вы не согласны?.. Ну что же… Пойдем дальше.

Чего же мы здесь будем тратить нервы и время?.. Зачем?» Еще один из признаков талантливого человека — это его способность радоваться чужому успеху. За других Зяма радовался как ребенок. Я даже думаю, что за себя так не радуются, как радовался Гердт чьей-то удаче, чьему-то успеху… Он сам умел дарить людям радость и умел искренно присоединиться к радости другого человека.

В нем был какой-то буквально пионерский задор.

Вот у меня растет внучка, прыгает, как коза, может целый день скакать… Я ей иной раз говорю: «Лизка, ну что ты прыгаешь…» Я-то уже, естественно, так прыгать не могу, а в тринадцать лет можно прыгать целый день сначала на одной ножке, потом на другой… Так вот, Зяма до последнего дня сохранил детскость и чистоту.

Как-то на гастролях театра Образцова, где Зяма тогда еще работал (а ведь в каждой стране они работали на её языке!), его однажды спросили: «А у вас большая квартира?..» А они с женою в это время снимали комнату в семикомнатной коммуналке, и он ответил: «У меня?.. У меня квартира из семи комнат».

Он мне рассказывал эту историю хохоча: «Ну, я же не соврал?..»

Есть люди, с которыми тяжко жить. С ними как в окопе — ты безоружный, а он с ножом… И ты не знаешь, чего от него ждать, что ему взбредет в голову, от чего он завопит и когда на тебя набросится, в какой момент… Это невыносимо тяжело — жить с таким человеком. Словно по минному полю идёшь… В какой момент рванёт?..

Зиновий относился к тому, к сожалению, редкому типу людей, с которыми поразительно свободно и легко. Ты точно знал, что даже если ты случайно ляпнешь что-нибудь не то или сморозишь глупость, то он либо «не заметит» этого, либо всё обратит в шутку, но никогда не начнет выяснять отношения, не обратит потом твою глупость против тебя… Никогда.

С Зямой было… как на отдыхе.

Все актеры, независимо от того, знамениты они или нет, вынуждены болтаться по миру и зарабатывать деньги.

И вот я как-то приехал в Талдыкурган, то есть туда, где дальше ничего нет… Смотрю — на улице под солнцепеком за столом сидит Зяма. «О-о-о! Какая встреча!..

» Сидит со своей ногой, такой же наглаженный, такой же веселый и неунывающий, как и дома в Москве, пьет себе чай где-то у черта на куличках…

Он был настоящим эпикурейцем, любящим жизнь во всех ее проявлениях. Он был интеллигентным, достойным и очень обаятельным. Твой взгляд сам тянулся к нему… Он просто не мог сидеть в каком-то хмуром состоянии и ковыряться в нем.

Мол, не подходи и не тревожь меня — я думаю о себе, о театре и о смысле бытия… Как это очень любят некоторые актеры — напустить на себя такого байроновского флеру… Зяма всегда был заряжен на общение и на тусовки, в хорошем смысле этого слова.

Но не на те тусовки, которые транслируют по ТВ, где на глазах у полуголодного народа знаменитости непременно вперемежку с политиками поедают омары и прочие деликатесы… Зяма был там, где за столом сидели и выпивали водочку под селедку и бутерброды его друзья, люди, близкие ему по духу. Он задерживался только там и с теми, с кем ему было интересно.

Как-то раз ехали мы с Иннокентием Михайловичем Смоктуновским на концерт в Ленинград. Ехали вдвоем в СВ, наговорились, улеглись спать, погасили свет… Лежим. Тишина… Слышу: «Миш…» — «Ау?..

» — «А что, вот так мы и будем всю жизнь… в поездках, концертах?..

» — «Да, Кеш, так и будем… А что нам еще делать?» Это я к слову о том, что в нашей профессии веселиться-то особенно и некогда, и не над чем… Но, тем не менее, Зяма Гердт умел жить радостно и умел делиться этой своей радостью.

Он был первоклассным мастером. Профессионалом. Актер, не будучи таковым, никогда не сможет так потрясающе понимать и читать поэзию и литературу и при этом быть таким же земным, как самый невзыскательный зритель.

Он обладал таким чувством иронии, которая, если бы свалилась на актера менее талантливого, пусть даже и обвешанного званиями, то просто пришибла бы его, сделала из него циника и пижона. Зяма был недосягаем в вершинах юмора и иронии и доступен всем одновременно. Он был скоморохом, лицедеем высшего класса.

Поэтому играл и Паниковского, и Мефистофеля, а между этими полюсами лежит такая пропасть, такой длинный путь…

Когда я читал книгу «Золотой теленок», я именно таким и представлял себе Паниковского. Именно с такой ногой, с таким баритоном бывшего барина… Именно такой конфликт Паниковского с миром мне и представился между строк… И когда ты видишь настолько снайперское попадание актера в роль, то радуешься еще больше!.

. Радуешься и за него, и за себя, и за Ильфа и Петрова, за это негласное «единение», за родство представлений… Вообще искусство театра требует от человека, решившего посвятить себя этой профессии, высочайшего мастерства и индивидуальности.

Вот тогда происходит чудо… Индивидуальность необходима для того, чтобы интересно раскрыть и исполнить образ, а мастерство необходимо для того, чтобы это произошло точно, как прицельный выстрел охотника.

Случайные попадания бывают удачными, но они всё равно имеют участь проходных и не слишком долго задерживаются в памяти зрителя. Гердта как профессионала будут помнить всегда.

via: philologist

izbrannoe.com

Оцените пост

(ало: 4, средняя оценка: 5,00 из 5)
Загрузка…

Зиновий Гердт: «Доброта — чувство воспитуемое»

Зиновий Гердт о людях без чувства юмора

— Я слишком рано понял, что такое настоящие стихи, и это на всю жизнь отвадило меня от привычки излагать свои суждения в стихотворной форме. Это невозможно для меня.

— Но ведь когда-то вы сочиняли стихотворные фельетоны…

— Видите ли, это поделки. То есть то, что может сделать любой более-менее грамотный человек. Конечно, есть и неграмотные, которые пишут стихи, — это уж совсем катастрофа. А есть люди, грамотно слагающие строчки.

Они знают, что такое рифма, знают, что такое ритм и размер, и на основании этого думают, что пишут стихи. Вот в чем трагедия. И для человека, занимающегося этим, потому что он не понимает, что он не поэт.

И для семьи, которую он терроризирует своей «гениальностью».

— Вероятно, именно чутье на настоящее не позволяет вам пройти мимо истинной поэзии и толкает, как вы выразились однажды, читать стихи людям?

— Я очень сложно отношусь к актерскому чтению стихов и не считаю это профессией, честно сказать. Хотя никого из тех, кто сделал это делом своей жизни, обидеть не хочу.

Но у меня есть чувство, что стихи вслух можно читать только в том случае, когда ты сам перевосхищен автором и не можешь удержать это в себе: ты должен кому-то еще сообщить свое перевосхищение, чтобы освободиться от удушья прекрасного. Я стихи чаще всего читаю в автомобиле.

У меня в салоне нет ни радио, ни магнитофона — это совершенно невозможный для меня вариант. Я читаю стихи.

— Ни радио, ни магнитофона? Но вы же не можете не любить музыку?

— Да, конечно, я очень люблю музыку. В равной степени симфоническую и джаз. В равной! Есть джазовые вещи, которые для меня являются высококлассическими и совершенно меня умиляют. То есть делают меня милее, добрее, податливее. Вот так.

Фотография: km.ru

— Вас очень любят зрители. Наверное, трудно объяснить, из чего складывается зрительская любовь, но обаяние точно играет не последнюю роль. Вы никогда не задумывались над тем, что это такое?

— Что такое обаяние? Мне кажется, я примерно знаю. Возможно, это естественность и простота поведения, когда человек не готовит «лицо» к общению, а ведет себя естественно.

Непреднамеренность, непродуманность эмоциональных реакций, понимаете? Есть люди (самый излюбленный мною тип), что называется, бесхитростные, чуть-чуть не от мира сего, непосредственные и прямодушные. Хитрых людей я не люблю. Не люблю кокетов. Кокетки, бог с ними, они женщины, а вот мужчины-кокеты — это что-то граничащее с омерзительным, стыдным.

Они все время видят себя со стороны, в каждый момент. Оценивают свое, так сказать, могущество. Пушкин за целую жизнь лишь однажды сказал: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!»

— Обаяние и доброта взаимосвязаны?

— Доброта — чувство воспитуемое. Да, да! Помимо того, что она идет на уровне наследственности, генетически, доброту, бесспорно, можно и нужно воспитать. Просто надо научить маленьких расставаться с любимыми вещами.

Вы знаете, это очень интересное занятие: натаскивать малыша — ну, как щенка натаскивают! — на то, чтобы он расстался с игрушкой, которую ему хочется иметь самому. Натаскивать до тех пор, пока, наконец, в один прекрасный день на его лице не появится удовлетворение, когда он что-то отдаст.

Он удовлетворен собою, ему хорошо от того, что кому-то из-за него хорошо!..

— Вы сейчас сказали «воспитать в ребенке доброту». Но ведь и искусство, по сути, существует именно ради этой цели. Что же, оно рассчитано на детей?

— Юлик Ким как-то замечательно написал: «Я тот восторженный зритель, который хочет, чтобы его обманывали. И я хочу, чтобы добро побеждало зло прямо на моих глазах».

Подобное желание живет в любом человеке. Только кто-то стесняется его, а кто-то нет. Для меня, если я на спектакле не хохотал до слез или не заплакал от жалости, спектакля не было.

Лучше бы я остался в этот вечер дома и выпил двести граммов водки.

— Наверное, хорошо быть вашими внуками, Зиновий Ефимович

— Почему? Я, знаете ли, раздражителен, и со мной несладко жить.

Фотография: russkiymir.ru

— Зато не скучно!

— Я, конечно, не помню своего возраста и, как говорил Маяковский, «надеюсь, верую: во веки не придет ко мне позорное благоразумие». Я никогда не буду благоразумен.

Я буду, что называется, проказлив и непочтителен с дамами. Да от меня и не ждут солидного поведения, хотя, наверное, пора уже… угомониться. Но меня нельзя пускать в серьезное, чопорное общество, нет.

Я испорчу всю рахулу (смеется). Я нашалю!

— Есть великий пример с сороконожкой. Её спросили, в каком положении находится её семнадцатая нога, когда двадцать пятая опирается на землю. Она задумалась и перестала ходить. На всю жизнь.

Доброта или есть, или её нет. Быть недобрым доброму человеку очень сложно — вот это я знаю. Сотворенное недобро доставляет ему мучение, не проходящее ни днем, ни ночью. Точнее ответить не могу.

— Зло всегда наказуемо уже в этой жизни?

— Нет. Если бы зло наказывалось, человечество привыкло бы бояться наказания. А так как есть огромный шанс проскочить, все зло мира опирается именно на этот шанс: не быть пойманным, разоблаченным, униженным перед обществом.

Я не знаю иудаизма, но православная вера мне очень близка. Если бы только человечество помнило Библию и следовало десяти заповедям: не убей, не укради, не возжелай жены ближнего своего… Но, оказывается, не украсть очень нелегко. 

Знаете, в молодости я снимал комнату в коммуналке. В Столешниковом переулке, где жили московские интеллигенты. Пять комнат — пять жильцов, и, уходя на работу, никто не запирал своих апартаментов.

Приходили — запирались: мало ли чем они там занимаются. Но снаружи двери не запирались никогда. И, конечно, все любили друг друга, об этом уж и речи нет.

Вот ведь в чем прелесть существования людского…

Фотография: ruskino.ru

— Зиновий Ефимович, не жалеете, что посвятили свою жизнь актерству?

— Вчера я смотрел «Свадьбу» Антона Чехова в Театральном центре имени Марии Ермоловой.

Очень милая постановка, а я думал: «Боже мой, каким же пристрастным надо быть! Это ведь какой-то алкоголизм — репетировать три месяца, чтобы потом чувствовать себя счастливым, выходя на маленький зальчик в пятьдесят человек!..» Во мне этой страсти уже нет, она гаснет. Видимо, я все-таки случайно попавший в актерскую профессию человек.

— Но вы довольны тем, как сложилась ваша профессиональная жизнь?

— Не все беспросветно в том, что я делал. Да, были промахи, но были и шажки к художественному, приближения к нему. Хотя сравнения с другими, которые занимаются тем же, почти все не в мою пользу. Но есть сравнения и в мою пользу. Останется ли что-то из записанного на пленку — аудио и видео — в душах публики? Бесспорно, останется. Что уже неплохо.

Беседа состоялась в ноябре 1994 года в квартире Зиновия Гердта.
Беседовала Вера Звездова
Из: culture.ru

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.